Омар Хаям! Вечное!

 Его четверостишья из Рубаят очень глубоки и наполнены смыслом бытия! Омар Хаям был изотериком, прорицателем, астрономом, математиком, философом, тем он и мне стал интересен. Существует гороскоп составленный этим великим человеком. А сам он родился в 1048 году, обычным сыном палаточного мастера, но затем стал приближенным к царским особам того времени.
"Он волнодумец, разрушитель веры; он безбожник и материалист; он насмешник над мистицизмом и пантеист; он правоверующий мусульманин, точный философ, острый наблюдатель, учёный; он гуляка, развратник, ханжа и лицемер. Он не просто богохульник, а воплощённое отрицание положительной религии и всякой нравственной веры; он мягкая натура, преданная более созерцанию божественных вещей, чем жизненным наслаждениям; он скептик-эпикуреец, он персидский Абу-л-Ала, Вольтер, Гейне... Можно ли, в самом деле, представить человека, если только он не нравственный урод, в котором могли бы совмещаться и уживаться такая смесь и пестрота убеждений, противоположных склонностей и направлений".

Валентин Жуковский


С Земли я за черту небесных тел
Вознесся и на трон Сатурна сел;
Распутал много я узлов в пути,
Лишь твоего не мог, людской удел.
Ах, дверь была закрыта на замок,
И сквозь завесу видеть я не мог.
Послышалась мне речь про "я" и "ты",
Но через миг настал молчанью срок.
Земля молчит о том, кто дал ей свет;
И темен моря стонущий ответ;
Безмолвны твердь и хор ее светил,
То скрытый рукавом зари, то нет.
И я с тоской воззвал: "Где факел тот,
При свете коего Судьба ведет
Своих детей, блуждающих во тьме?"
-- "Чутье слепое", -- молвил неба свод.
Тогда прильнул устами к чаше я,
Дабы познать источник бытия.
И мне уста ее шепнули: "Пей,
Пока ты жив! Жизнь коротка твоя"
Когда голодный Рамазан, как тать,
Под кровом тьмы собрался убегать,
Я в мастерской у гончара стоял:
Кругом -- сосудов глиняная рать.
Сосудов слепленных на разный лад,
Вдоль длинных стен стоял за рядом ряд;
Одни болтливы были, а других
Прельщало слушать то, что говорят.
Один сказал: "Возможно ли, чтоб Он,
Которым я из глины сотворен,
Меня искусно создал для того,
Чтоб снова в глину был я превращен?"
Другой промолвил: "Отрок бережет
Бокал, даривший хмель... Ужели тот,
Кто сам любовно вылепил сосуд,
Его потом со злобой разобьет?"
Вдруг чей-то стон раздался: "Вам смешна
Моих краев неровных кривизна?
Рукой дрожащей, может быть, лепил
Меня гончар... Моя ли в том вина?"
Тогда один, имевший речи дар
И в чьей груди горел суфийский жар,
Воскликнул: "Вздор! Скажите же мне, кто,
По-вашему, сосуд и кто -- гончар?"
Другой сказал: "Упорно говорят,
Что тех из нас, кто не удался, в ад
Столкнет гончар. Пустое! Верьте в то,
Что добрый он, -- и все пойдет на лад".
Один шепнул, издав протяжный вздох:
"От долгого забвенья я засох;
Лишь сок родимых лоз в себя вобрав,
Я б вновь ожить и сил набраться мог".
Вдруг пролил месяц молодой сиянье
Своих лучей на хрупкое собранье...
И крик раздался: "Слышите, друзья,
В руках привратника ключей бряцанье!"
И если в тайну мировой души
Проникнуть хочешь в этот миг -- спеши!
Как распознать, где истина, где ложь
И что над жизнью властвует в тиши?
Меж истиной и ложью только нить;
Где ж тот алиф, которым бы открыть
Сумели мы к Сокровищнице путь
И к Самому Владыке, может быть?